Tags: стихи и сказки

И снова о слониках.

посвящается Кате Янковской и одному маленькому слонику


Один маленький розовый слоник очень захотел путешествовать. Конечно, слоники всегда могли перемещаться, куда им заблагорассудится, в любой момент времени. Степенно и вальяжно, как обычные слоны, они прогуливались только на своей слониковой поляне. А вот если им нужно было попасть в какое-то конкретное место, они просто в тот же момент там и оказывались. Но бывали в истории случаи, когда некоторым слоникам вдруг становилось любопытно: как же это – «путешествовать». Ведь путешествовали и люди, и животные. Птицы перелетали с места на место, разнося свои песни, животные сменяли пастбища и места охоты, а люди собирали чемоданы или рюкзаки и куда-то долго-долго ехали, или шли, или даже летели. Не как птицы, конечно, но всё же!
И вот один маленький слоник, обдумав всё, как следует, пришёл к большим розовым слонам и сказал:
Collapse )

(no subject)

Там на краю земли солнце встаёт низко, стелется по горизонту, катится жёлтым шаром в лузу полярной ночи, сбивая собой мысли, взбивая чувства в пену бешенства на губах.
Там на краю земли теряются лица, путаются имена, лучший друг - тишина, где она? Где она?!
Точка. Прочерк.
Уходи.
Жгут письма людей строчками - дешевле выбирать одиночество. В качестве пророчества: вот тебе шарик из лузы – новый день стужи.
Никому конкретно не нужен новый день, просто есть. Когда никому не нужен – нужен здесь. Проживая секунды в квадрате, нет, - в кубе, в четвёртой степени, - помни: высшая мера наказания страшнее смерти, страшнее жизни любой.
Вдох-выдох - методика вхождения в дотхе. Нестрашно, что выходить будет больно? А пока идти, уходить по белой равнине, зная, что по следам некуда будет вернуться и незачем возвращаться. Любить, отдаваться мешает только гордыня и страх с железным привкусом на губах.
Содрать с себя несколько лет задубевшей кожи – это поможет?
Космонавты в скафандрах после долгих звёздных скитаний прибыли на планету, нашли свою обитель, но так долго её искали, что вывели: жизнь без скафандра обречена на вымирание. Где-то там в космической бездне медленно движутся по поверхности шарика существа в безопасных комбезах высшего качества: со всеми возможными фильтрами, очищенный воздух, еда питьё обеззаражены, все контакты зачищены и сглажены. Живут, печалятся, сочиняют поэмы, дурачатся, строят заводы, бизнес, думают, что влюбляются.
Даже порой влюбляются - друг друга касаются датчиками высокотехнологичной материи, размножаются под руководством великой порноимперии.
Если содрать, вдохнуть – бунт. Не сдохнешь сам - убьют?
Глупости.
Запах травы, оказался другим, наощупь она стала разной, где-то острее, где-то шершавей, где-то влажной. Задумчиво шевеля пальцами, раскинувшись звездой в поле, бывший космонавт, обнажённый, прислушивался к себе, к новой боли, исчезающей от каждого нового вдоха воздуха обретённого мира, звуки были другими и кожа...
И жизнь начиналась сначала, как когда-то - с первого крика.
Там, на краю земли, небо темнее снега...

(no subject)

Прикасаться к замёрзшим листьям, холодному снегу, рассматривать капельки, оставшиеся на ладони, проводить медленно по шершавой стене высокого дома с колоннами, наступать на тонкий лед в лужах, и слышать, как он похрустывает, мне каждый мой миг нужен, что был, есть и, конечно, будет. Улыбаться глазами прохожим, договариваться со случайным знакомым о съёмках в кузнице, я немного хромаю, ну что же, это нам не мешает с улицей. Это даже сближает нас с городом, мы любим медленно и со вкусом на тонких и снежных простынях, он тянется через стужу, обнимает заботливо зданиями, укрывая меня от ветра, раскидывается на набережных, объятьями в километр. Щедрость дорог на встречи, полутёмных кафе на знакомства, зима будет длиться вечер, что с вечность, но это просто прожить, под настольной лампой рисуя деревьям листья, или писать упрямо на завтра умные письма. Без повода напоить приходящих друзей чаем и ромом, дом не впускает случайных: вошёл, значит принят домом. Небо такое зимнее, облачно-бледно-синее, низкое и сильное, того и гляди придавит. Воздух становится инеем, всё начинается с имени, если назвался - живи теперь, пока другого не справят.

...

Тонкая чёрная женщина
Спрятала чёрную кошку в тёмной комнате.
Чтобы кошка не перебежала ей дорогу.
Так, на всякий случай.
И когда приходили люди
и спрашивали: «Где твоя кошка?»
Она пожимала плечами,
закуривая сигарету,
и указывала на дверь
тёмной комнаты, в которой сидела кошка
«Ищите,» - бросала она
и отворачивалась к окну.
Гости чаще всего
просто садились
и болтали о пустяках.
Ведь известно всем, каково это -
искать чёрную кошку в тёмной комнате,
к тому же чужой.
Так было очень долго.
А потом в какой-то момент кошки не стало.
То ли она растворилась, а может просто успела
сбежать незаметно для всех.
Чёрная тонкая женщина
Смотрит в окно и курит.
Может она боится,
Что чёрная кошка
перебежит ей дорогу теперь.
А может просто тоскует
По этой своей чёрной кошке.

(no subject)

Пользуясь правом честности,
договоренностью о бесстрашии
упражняюсь в новой словесности,
выворачиваясь наружу мясом.

Письма. Ночью
по паре строчек
о том, что не пишется
о том, что не хочет
в текст превращаться
Печать – не почерк
мне не хватает
следов твоих пальцев.

Потом идут описания.
Кадрами.
Передача "посмотри моими глазами"
здесь старушка стояла,
здесь церковь,
а там – Днепр…
А у нас будет кальян
и пуля,
а ещё должна сказать -
…меня не будет.

Говорит: не больно, хотя и то же.
говорит – акварель, и тоска не так гложет.
- Прости, не умею про Антарктиду.
Как могу - попробую. Может выйдет.

Я вижу вечер и горы.
Долина, и дальше - море.
Идут к колодцу. Каждый по-своему.
Наберут воды и расходятся в стороны.
Там очаг и хлеб.
И молочный запах.
там тепло и дети,
кто-то ждёт усталый.
У каждого свой дом и вечер.
и свой путь через вечность.
Но так сложилось веками -
приходят к колодцу двое
чтобы черпать руками
воду вместе с любовью.
И что-то там происходит
в звездной и тёмной выси
И что-то под этим небом
от этих двоих зависит.

(no subject)

Высадите меня в Антарктике.
Я могу обогревать станцию,
полную замёрзших полярников.
Молча гулять с пингвинами.
Кататься с горок стаями.
И наблюдать, как айсберги
уходят в дальнее плавание.
Я клянусь прикладываться
лбом к холоднющим льдинам
чтобы не провоцировать
катастроф в масштабе всемирном.
Могу нырять тюленем,
доводя льды до кипения.
Залатать дыру в небе
озоновую? Надо – сделаем!
Высадите меня в Антарктике.
Как там с полярным сиянием?
Мне бы себя на практике
применить с пользой и тщанием.
Может быть там полярники
без спутниковой связи глохнут?
Я помогу наладить,
Им радость – а мне похуй.
Высадите в Антарктике
На месяц. Мне хватит. Честно.
Потом оседлаю айсберг
И домой, на своё место.
Я буду лежать на айсберге
под южным крестом задумчиво
беспокоиться: не растает ли
раньше, чем мне нужно бы.
Навряд ли меня примут
за неизвестную форму жизни.
Покричу кораблю – снимут,
вернут на невскую пристань.
И всё понесётся снова
к разной такой-то матери.
Так кто-нибудь всё же может
подкинуть меня до Антарктики?

(no subject)

Голос бледный
на мелованной бумаге
расписания недели
незаметен.
Небо серое -
истощённое дождём,
даже птицы улетели
на рассвете.
И монета
на ребре своём стоит
уже несколько часов
вот, паскуда.
может пнуть её?
может в небо улетит?
Продырявит эту гнусь,
и оттуда
света выльется ведро,
а уж если повезёт,
и цистерна
нам цистерны или две
света хватит до весны
уж наверно.

(no subject)

"это всё
что останется
после ме
ня"

кожа почти сброшена,
шуршит на хвосте.
Спячка.
Всё по-другому
каждый день.
Каждый день всё иначе.
В чём же смысл?
Дышу, брожу, брежу
сплю, ем, ищу стержень.
когда высокая температура - всё равно о чём спать,
что просить,
кого звать
Без разницы, что скажет ближний -
мир до одной точки внутри -
нижний край самоедства
в слезах падая в детство,
с ртутным столбиком ввысь, к "за 40-ок"
надиктовывать адрес "скорой".
Заберите меня,
увезите же в белые стены,
где железные спинки кроватей,
и что-то капает в вены
у меня будет множество времени
думать
и понимать
что я теряю
и кто теперь я,
и дальше через минуту какая-
не знаю.
И я могла бы биться головой о спинку
железной кровати,
но нет сил
и я засыпаю, мечтая о праздничном платье,
улыбках...
и что-то в тумане
ещё,
дополнительно к бреду
сожалений
о том,
что жизнь так стремительно мимо
и что-то не так, и не здесь, и уже нестерпимо:
приступ.
И рядом стоят в изголовье не те
кого я ждала,
и надеялась я не на тех - кроме
солнечных зайчиков откуда-то с потолка
вот и всё –
я выхожу из комы.
Нерешительно мнусь на пороге – не зная куда дальше.
Зачем мне свет в конце тоннеля,
если
Мне здесь уже светло
С вами
Бесполезные, ненужные,
не близкие ни на вот столечко звери.
Что же такое – сколько не думай о смерти,
сколько не мни о великом,
сколько не притворяйся смиренным
для души
рёбер грудная клетка
– самое надёжное место, любимое
Хоть трещит и болит, сдавленное
Порой дёргает и выкручивает
Но по эту сторону двери.
К чёрту эти тоннели
с самодостаточным светом!
мне б успеть долюбить в то время,
пока держит меня здесь
клетка,
пока не пришёл тюремщик
с огромной и звучной связкой,
знакомый такой и нездешний,
не выпустил на свободу.
Как же тогда прижаться
смогу я щекою к листве?

(no subject)

Бывает время - некому сказать
О том, что я не сплю ночами.
Мне протыкает горло шпиль
Петровской крепости. Плечами
шлифую купол неба, он трещит
под тёмными гранитными шарами,
И изливает дождь в ладонь, и плачет
Сфинкс, когда никто не видит –
он тот, кто ищет правильный ответ
своим загадкам, но его не знает,
а только ощущает фальшь в ответах данных-
так небо наказало мудреца спесивого,
заставив вопрошать, за то, что раньше
глух был и важен чересчур.
А я сижу и жду, не вылетит ли птичка
у грустного фотографа с бульдогом.
Я жду, когда он сделает свой кадр
И, наконец, свободный, улетит
на зонтике к своей любимой Мэри.
Собаку пусть тогда оставит мне…
Мы будем с ней вдвоем ловить рассвет,
И носом утру тыкаться под хвост
В надежде с днём грядущим подружиться.